в которой Пух ещё не Пух, а Шурик, ловит Мышь утюгом, ест Голубей и два раза уезжает из Москвы
Истории 1973–1977 годов, записанные в 2004–2014. Слова Пуха — как есть, в рамках; между рамками — рассказчик.
Это было давно, когда Пух ещё не был Пухом. Звали его Шуриком — он сам в этом признаётся ближе к концу главы, когда рассказывает про друга Мишу, — и жил он не в Берлоге, а в общежитии на Соколе², в Москве, куда приехал учиться на факультет с прекрасным названием «твёрдое топливо»¹. Если вы думаете, что твёрдое топливо — это мёд, то вы думаете, как одна читательница, и Пух ей ответил: «Мёд — это Сладкое Топливо для Медведей. И для Карлсонов. А твердое топливо — это угли и сапропели». Кличка Химик у него, между прочим, была ещё до всякого института, «не просто так, как вы понимаете». В Москве он учился два раза, примерно в 1973–1977 годах (точных лет в дневнике нет), — и оба раза Москва кончилась, а он остался. Про Москву в дневнике вообще мало: шестнадцать записей на четыре с лишним тысячи. Зато к Соколу он возвращался чаще, чем к чему-либо другому из молодости. Начнём, как полагается, с Нового года. С самого весёлого — о нём он вспомнил сорок лет спустя, 3 января 2014-го:
Подумалось про наиболее веселый Новый год.
1974, Москва, Сокол, общежитие МХТИ.
И что получается?
40 лет — как с куста!
Салютов таких громогласных тогда не было, но из огнетушителя в потолок — тоже нормально.
Не я, а Староста.
А потом этот же человек пришел стыдить нас за похабные надписи на стенах в комнате!
Какое лицемерие!
Один из читателей, как водится в Лесу, не поверил и спросил: огнетушителем — и похабные слова писали? Пух объяснил, что события разные:
События разные.
Он огнетушителем написал МИР.
А мы — масляной краской по побелке на стенах.
К примеру, «Ложе Любви» над кроватью.
Так у нас же — Искусство!
Вторая вещь, которую он помнит про Сокол, — не событие, а песня. Он записал её в ноябре 2013-го целиком, с куплетом, и, как вы сейчас увидите, у этой песни есть продолжение в Берлоге:
Москва, год 1974.
Сокол, студенческое общежитие.
Надежда Барабанова поет под гитару:И я была девушкой юной,
Сама не припомню когда;
Я дочь молодого драгуна,
И этим родством я горда.
Трубили горнисты беспечно,
И лошади строились в ряд,
И мне полюбился, конечно,
С барсучьим султаном солдат...
Молодая, некрасивая, добрая внутри...
UPD: Пух порой начинает орать эту песню в меру своего таланта. Потом Медведица наступает на горло...
А теперь — главная московская история. Если бы в этой книге была одна-единственная запись про Сокол, это была бы она: про голод, физику и утюг. Он написал её в феврале 2004-го, когда дневнику было четыре месяца. Приводится целиком, потому что сокращать тут нечего.
В ...надцатом году уже практически летом я остался один в комнате в общаге на Соколе продолжать готовиться к сдаче экзамена по физике, который не сдал в сессию. Народ, сдавший экзамены в срок, благополучно свалил домой. Денег у меня было ноль, поскольку билет я уже тоже купил в надежде, что сдам-таки задолженность. Жрать хотелось, други оставили мне арбуз и три воблы. Жратву надо было экономить. А еще надо было учить. Что я и делал, лежа на панцирной сетке кровати (матрасы, подушки и прочие постельные принадлежности были уже сданы). Краем глаза наблюдаю некое движение. Мышь! Вылезла из норы в плинтусе и валит нагло к моим воблам с арбузом! Я подорвался так резко, что мышь просто сдуло нафигъ назад. Но она хотела жрать не менее моего — остальные студенты ведь тоже разъехались и общага была почти пуста! Через пять минуть Мышь повторила попытку и увернулась от тапка. Через пять минут она повторила попытку и увернулась от второго. Учиться расхотелось, хотя и не хотелось до этого! Я начал конструировать разные приспособления для того, чтобы завалить врага. Не поймать, а завалить на месте за преступное посягательство на хлеб мой насущный. Мышь не попадалась ни в одно смертоносное устройство! В итоге мы с ней пришли к некоторому паритету стратегичеких сил: я лежал на кровати и держал в руках утюг на высоте около полуметра над выходом из норки, Мышь выходила, осматривалась по сторонам, игнорируя нависающий над ней утюг, и делала несколько шагов в сторону воблы. Я отпускал утюг, который с грохотом ложился на место, где мгновение назад стояла Мышь. Потом я поднимал утюг, чтобы убедиться, что Мыши под ним нет, поднимал его на высоту полметра и ждал выхода Мыши, прикидывая, что на этот раз ей надо дать шагнуть на один шажок больше. Все повторялось. И продолжалось. Может час, может два. Потом пришел человек снизу, может быть единственный, оставшийся в общаге и сказал, что его этот грохот уже просто задолбал. И мы съели арбуз и воблу, поскольку человек тоже был голоден. Мышь получила свои очистки из мусорницы как приз «За волю к победе!». Экзамен я завалил в очередной раз. И свалил с чистой совестью домой. Поскольку сдать его можно было и осенью. Правда стипендии после этого я не получил, но меня все равно выперли, хотя и не за Мышь... Но это уже совсем другая история!
P.S. Дальнейшая судьба этой Мыши автору неизвестна.
За что именно «выперли», он сказал один раз — под этой записью, читателю, который заметил: «Ты гонял мышь, а кто-то гонял тебя»:
Меня выперли за Любовь. Но за Любовь ничего не жалко. Когда я восстановился, Любви уже не было. И я доучился до диплома. А теоретически все могло быть иначе, но Вселенной так было энергетически выгоднее, а где уж мне тягаться со Вселенной?!
Теперь надо сказать про Голод, потому что без него ни Мышь, ни Голуби не поймут, зачем они в этой главе. Валера из бухты Тикси, семь корпусов общежития и GreenPeace — это апрель 2005-го, запись с названием «Снова про Растущие Организьмы»:
Голубь — птица мира!
Кто бы спорил, я — нет!Когда охота жрать Молодому Растущему Организъму — голуби идут на раз!
Раньше я на них смотрел совершенно равнодушно. И сейчас — тоже.
Но было время на первом-втором курсах Первого Похода за знаниями, когда на голубей я смотрел с гастрономической точки зрения. В 18 лет много чего было «недо»: недоел, недоспал, недотр*хался... Я не помню, почему мы с Валерой первый раз залезли на крышу общаги. Наверно смотреть на звезды, раз не было подруг. Ну и чтобы не так хотелось жрать. Кроме того, Валера был родом из бухты Тикси и в Москве очень скучал по чистому звездному небу. Поэтому мы после баночки чернил³ и вылезли на крышу смотреть на звезды, дабы угомонить его ностальгию и мучавший нас голод. А когда насмотрелись, то ради интереса заглянули на чердак через оконце. На стропилах сидели голуби и завороженно смотрели на нас. Даже не на нас, а на огонек спички. […] В этот вечер у нас были отварные голуби с вином! Зачем тратиться на покупку еды, если на сэкономленные деньги можно купить бухло?!
[…] К концу второй недели мы не могли найти голубей ни на одном чердаке из семи корпусов общаги... Именно тогда стал понятен смысл заявлений GreenPeace о том, что мы не должны бездумно уничтожать Природу! Да, многие ресурсы возобновляемы, и все равно их надо расходовать разумно, чтобы и дети детей наших могли насладиться голубятинкой!
... Мы образумились и ходили за дичью раз-два в неделю, каждый раз на другой корпус.
В тот же день он дописал продолжение и назвал его «Всё ещё Голуби». Это история о том, что в кругу студенческой семьи не следует щёлкать клювом:
Мы разделали голубей и загрузили их в кастрюлю. Наверно это было все же в другой раз, поскольку нас с Валерой было двое, а голубей — трое. Я почему так ярко помню — меня эта история как-то за живое задела! Мы их поставили вариться и вышли из кухни перекурить. Слово за слово, что-то нас отвлекло. […] Но когда вернулись, и я решил проверить, как там кипят в бульоне эти ребята — в кастрюле было два голубя вместо трех! Я снял крышку, положил ее на стол и тупо ффтыкал, как в кастрюле плавают друг за дружкой ДВА голубя! Все пытался понять, где же спрятался третий. Валера подошел и заглянул в кастрюлю. Потом поднял со стола крышку и зачем-то осмотрел ее нижнюю часть. Голубей было по-прежнему ДВА. А загружали мы ТРИ.
И на кухне никого не было.
Потом уже, много лет спустя, я услышал народную мудрость: «В кругу семьи не щелкай клювом!». Особенно в кругу студенческой семьи.
А что я мог сказать Валере тогда?
«Бач ты яки суки?!»
«Ну, не совсем... Два же оставили!» — мудро ответил мне этот скромный чукотско-якутский юноша.
К первому курсу относится и спортлагерь — апрель 2005-го, «Лагерные годы»:
После первого курса в Мендилавке я тоже выезжал в спортивный лагерь, как самбист. Но про наличие или отсутствие еды я ничего сказать не могу, поскольку не помню. Для меня тогда это было не главным. Главным было то, что в этом же спортивном лагере отдыхали гимнасточки. Так что, насколько я помню, никакие тренировки или прочие измывательства над Молодыми Организьмами не могли повалить сухостоя и тяги к Прекрасному. Именно там я и познакомился ближе с моей Настоящей Любовью.
А Тренер — да, он постоянно вытаскивал своих подопечных из стогов сена, влепливал наряды вне очереди и т.д., но даже если бы он позавязывал наши концы хитрыми морскими узлами — разве это остановило бы Организъмы? А еще мы ночами бегали выручать наши гири и штанги, которые бывали хронически утаскиваемы местной молодежью. Ночная беготня по лесу с блинами от штанги — старинное русское развлечение.
Когда Голод отступал, на его место приходила Скука, а со Скукой в этом общежитии боролись как с инженерной задачей. Февраль 2005-го:
Кстати, когда в московской общаге становилось немножко грустно, мы строили ловушки на отсутствующих на данный момент друзей. Или развлекалки.
Простейшая ловушка представляет собой посылочный ящик, поставленный так, чтобы находиться прямо под панцирной сеткой кровати. Пришедший домой уставший Друг прыгает попой на кровать и все вместе получаем массу удовольствия.
Ловушка посложнее представляет собой нить, привязанную одним концом к панцирной сетке кровати, а другим — к нижней книге в груде книг на настенной полке над кроватью. Пришедший домой уставший Друг прыгает попой на кровать и все вместе получаем массу удовольствия.
[…] Развлекалка номер 2. Где-нибудь в комнате прячется бутылка, в которую помещена гаечка с ниточкой, конец которой приходит к пальцу ноги Исполнителя, также лежащего уже в кроватке (своей). Уставший Друг хочет уснуть, но тут раздается легкий перезвон. Несколько раз. До охренения. Друг вскакивает, включает свет и грозно смотрит на всех. Все невинно показывают пустые руки и при этом раздается еще перезвон. […] Много всяких фантазий было реализовано, дабы не дать погрязнуть молодым растущим организъмам в грусти и прозябании.
Под этой записью читательница рассказала про своего знакомого, который прятал под кроватью плитку, и Пух в ответ выдал ещё одно устройство — уже не для друзей, а для гостей:
Для выпроваживания девочек от сокамерников по общаге я в тумбочку встроил кнопку, батарейку и маленький звоночек из набора «Юный электрик».
Как только кого-то из нас начинало напрягать присутсвие гостей, он подходил к тумбочке и нажимал коленом кнопочку. Раздавался заливистый звонок (мобилок тогда не было, да и телефон в общаге был только на вахте). Девочки сначала пугались и спрашивали: «Что это?». «Это последний звонок перед закрытием общаги на ночь! Сейчас придет проверка!».
Потом девочки привыкли и кричали пьяными голосами: «Винни, зае&ал ты своими трелями! Уймись н*хер!»
Под той же записью про ловушки читательница пожаловалась, что училась в родном городе и жизнь прошла мимо. —
Да, мадемуазель!
Только в ином городе мне довелось любить девушку на крыше шестиэтажного дома под загадочным мерцанием июньских звёзд!
Но что мешает вам съездить в командировку и реализовать все свои фантазии?
А вот история, которую он рассказал в январе 2005-го со всеми подробностями, какие только можно было вспомнить. Называется «Жизнь студенческая». Он честно предупреждает, что дело было на первом курсе — «ведь ко второму многих не осталось, а после зимней сессии второго курса и я пошел погулять». Если вы читаете эту книгу вслух детям, пропустите до следующей главки.
Итак, вечер начинался по схеме: дело было вечером, делать было нечего. Поэтому рассказ Василия о том, что в армии они развлекались, поджигая свой пердёж упал на благодатную почву. Как истинные будущие естествоиспытатели (а некоторые — и будущие защитники Родины), на веру мы не принимали ничего.
«По-моему, ты пи$дишь, Василий!» — глубокомысленно изрек Гасан.
«Мотивируй свое заявление, Гасан!» — попросил Вася.
«В атмосфере пердежа невозможно дышать, не то что поддерживать горение!»
«Значит я — пи$жу?!» — оскорбился Вася, а кулаки у него были пудовые и он мог их пустить в ход в качестве аргумента.
«Ты сам покажи, а мы посмотрим!» — примирительно предложил Гасан.
[…] Слабый какой-то у него получился пшик! Спичку, правда, задуло.
«А-а-а-а-а!!! Я же говорил!!!» — торжествовал Гасан.
«Нет, нужна вторая попытка!» — потребовал Вася, — «И свет надо выключить! А то пламя не видно, оно ведь, как у газовой плиты — голубое!»
[…] Зажег спичку, свет выключили и тут Вася дал!!!
Во-первых — грохот: это было что-то наподобие артиллерийской канонады.
Во-вторых — пламя: это был длиннейший язык пламени как из турбины реактивного истребителя.
Публика бросилась врассыпную, а затем раздался рев восторга!!!
Ясен пень, что через пять минут все, кто были зрителями, стали участниками аттракциона «МИГ-21 на взлёте»! […] «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья век!» — писал поэт. Было сделано открытие, что не у всех пламя голубого цвета. Поэтому некоторое время мерялись цветом. […] Усталые, но довольные, они разошлись по своим комнатам. День не был прожит зря!
Читательница вздохнула: молодые организмы, предоставленные сами себе, маются фигнёй. Пух с этим не согласился, и вот почему:
Ну почему уж так вот сразу «фигней!»?
Я же потом стал (и некоторое время был) молодым ученым! Имею ряд изобретений!
А не было бы у меня такого эпизода в жизни?!
Разве бы я изобрел СТОЛЬКО всякого??!!
Между прочим, не только изобретено, а и внедрено!
Так шта-а-а, надо уметь выйти за рамки обыденного!
А Коле, старому приятелю по дневнику, который написал только «Вот это СИЛЬНО!», достался ответ покороче:
А ты, Коленька, думал, что дедушка Винни П не зажигал в юности?
Типа, я таким старым и родился?
Хе-хе...
Март 2005-го, запись «Второй курс. Заход номер раз». Третий семестр — он уточняет это сам: «поскольку в 4-м меня уже выпи$дили из Пенатов». Тот же Гасан, и к нему приезжает отец. Отец — прокурор.
Итак, однажды Гасан пришел в костюме с галстуком, совершенно трезвый и сосредоточенный.
«Мужики! Приезжает мой отец и я вас настоятельно прошу вести себя пристойно, сдержанно, в общем — культурно настолько, насколько это возможно в наше время!»
Нас с Серегой это пробило напрочь!
Я смахнул скупую мужскую слезу и ответил:
«Гасан, ну ты на нас знаешь! На нас можешь положиться, бл* буду! Но это потребует от нас (я провел широко лапой, охватывая Серегу и остальных невидимых миру «нас») неимоверного сосредоточения сил!»
[…] Мы с Серёгой пошли в умывальник и вымыли уши, после чего тоже одели рубашки посвежее, растолкали под кровати грязные носки, убрали окурки, протерли стол и разложили на нем учебники.
И вот в назначенный час в дверь постучали, на что я, как имеющий наименее осипший от курения и пьянки голос, произнес:
— Да, да, входите пожалуйста, не заперто!
Дверь открылась и вошел человек восточного типа, приятной наружности, насколько я помню, Прокурор города А-А на тот час.
Слово за слово, приятный разговор об учебе, о культурном отдыхе и т.д.
Он достает и ставит на стол коньяк.
Мы дружно начинаем мотать головами.
— Нет, нет, что вы! Мы — только чай! Сейчас поставим чайку, у нас и печенье вкусное есть! А с этим делом — мы не дружим! Это мешало бы нам качественно постигать науки...
— Да вы что, ребята! За встречу, по рюмочке!
— Нет, нет! У нас и рюмок нет! (И это правда — мы пили из стаканов!).
И в этот миг дверь открывается пинком и на пороге возникает Михрютка, как тень отца Гамлета, судя по виду — пьяный в умат!
— Оп-па! Мужики! Квасим, как всегда?! Браво! Я — с вами!
Михрютка радостно улыбается и ... падает без подстраховки мордой в пол.
Немая сцена для картины «Не ждали!»
[…] Михрютка разлепливает глазья и мычит что-то печальное и заунывное, типа:
— М-м-м, бл-я-я-я, м-м-м, с-с-ски!!! М-м-менты поганые!!! М-м-м-м-м, замочили, с-с-ски, замочили!!! Друга Васю убили нх!!! Я еле убежал... А Вася там убитый лежит...
Я понимаю, что Прокурор может не понять трагичности всего момента и, поскольку я стою спиной к зрителям, коротким ударом в челюсть отрубаю Михрютку в аут.
— Мишенька, тише, не волнуйся, всё будет хорошо!
[…] Через час Гасанов отец прекращает допрос и прощается с нами. Лица у нас чистые и открытые, как у славных чукотских юношей.
[…] Наутро мы все, сгорая от любопытства, спрашиваем Михрютку:
— А кого всё же вчера убили?
— Не понял?
— Ну ты вчера пришел, валялся тут повсюду, кричал, что менты друга Васю замочили?
— ДА ВЫ ЧТО??? Пришел вчера как человек и лег спать! Не знаю я, кого убили! У меня и друзей-то по имени Вася нет! Выпили чутка в тире и я решил не ехать в Подмосковье...
------Конечно, Гасан нам проставил, куда бы он делся! Ясен перецъ, что его отец не поверил нашим честным лицам! Но, тем не менее, не урезал финансовую помощь сыну! Что и требовалось от Прокурора!
Кто-то в комментариях возмутился: как можно бить пьяного человека? Пух объяснил разницу:
Бить?
Михрютку?
Да ни за что!!!
Я его просто чутка успокоил!
У него даже ничего не болело назавтра — я специально интересовался.
Это не «бить», это — «выключить».
В каждом Лесу есть свой Кулибин, и в Менделеевском тоже был. Запись «Жизнь студенческая — II (присказка)», январь 2005-го. Имя Пух, по его словам, помнит нетвёрдо: «Склероз не позволяет мне вспомнить, был ли он Васей, или всё же Юрой, но то, что это матерый человечище — Колбасин, забыть невозможно». Зато помнит, что при испытании утюга на жидком топливе «пожарные прикатили на Сокол из Бирюлево»⁴.
Юра Колбасин был знаменит тем, что изобрел Утюг На Жидком Топливе. […] Опытный образец Утюга имени Колбасина самостоятельно спалил линолеум в радиусе трех метров в коридоре при испытаниях. За что Юру и выперли из общаги в первый раз. […] Ну и третье изобретение, о котором я знаю — это попытка разведения Опарышей, Которые Никогда не Превратятся в Мух. Уже тогда Юра задумывался, как отделить мух от котлет! […] И Юра взял литровую банку отборных опарышей и засыпал их каким-то реагентом. […] Юра, как все Гении, отличался большой рассеянностью. Он мог, к примеру, идти по Институту в пальто и шапке-ушанке, у которой одно ухо лежало наверху, а второе висело несколько по дуге (как у почтальона Печкина), на ходу открыть книгу «Полиморфизм кристаллов на хоботках дрозофил» и остановиться, ффтыкая в текст трактата. И так он мог стоять посреди потока студентов и преподавателей, которые обтекали его со всех сторон, не один час. […] По причине этой рассеянности Юра, поставив банку с опарышами в тумбочку товарища, приютившего его после первого изгнания из общаги, совершенно забыл об эксперименте и свалил к другу в Подмосковье. Подлые опарыши не только не зависли в развитии, а сожрали реактив, окуклились, а потом ещё и превратились в огромнейших навозных мух. […] Юра потом описывал это примерно так: «Я открыл тумбочку, а ОНИ КАК ЛОМАНУТСЯ!!! И — НА МЕНЯ!!!»
[…] На следующий день, снова со слов Юры: «Пришел, открыл дверь, всё тихо. Зашел, осмотрелся — нигде ни одной мухи. Сел на кровать. (А Юра всегда садился с размаху). И тут из-под кровати СТАИ МУХ КАК ЛОМАНУТСЯ!!!» Они там в засаде сидели и подумали, что Юра уже спать ложится, и можно его завалить. Юра подорвался и рванул на выход, а мухи перли за ним, как волчья стая! […] Мухи захватили общагу!
Юру, конечно, выперли еще раз, причем со страшной силой, без права приходить к кому бы то ни было в гости. А народ еще порой встречал гигантских мух с сизым отливом и поминал Юру добрым Словом.
Ага, и вот Судьба свела меня с Гением Второго Рода в моё второе пришествие в студенчество...
О московских друзьях он написал дважды, с разницей в полгода, и это две разные интонации. Первая — ноябрь 2006-го, про Мишу. Обратите внимание на скобки в середине: именно там Пух единственный раз за весь дневник называет своё тогдашнее имя.
Миша в молодости был полнейшим разгвоздяем.
Но его это нисколько не расстраивало, впрочем, и нас — тоже.
Поскольку мы были аналогичного замеса.
Мы были молоды и учились в Мендилавке по первому разу.
Миша ходил в тир стрелять и однажды, когда тренер отлучился куда-то, вся команда устроила стрельбу по спичечным коробкам.
Когда коробок падает, его же надо поднять.
Миша пошел поднимать все сбитые коробки, а дружок его захотел рисануться и сбить только что поставленный коробок в тот момент, когда Миша наклонился за следующим.
А Миша возьми, да резко разогнись.
Ну и получил прострел со спины из живота.
Ну что, разрезали, прополоскали и заштопали.
[…] В итоге Мише в голову вставили пластмассовую крышку вместо кости.
Когда Миша приглашал меня потрогать эту крышку, мне становилось немножко не по себе, поскольку я боялся случайно её снести н*х. Вы же знаете, что я очень неловкий?
[…] Он стал выглядеть более округлым и ухоженным и постоянно говорил мне: «Шурик! (меня тогда еще звали Шуриком. Нет. Не Шариком, а Шуриком). В Москве масса разведенных женщин, жаждущих любви и внимания! Любовь и внимание есть у меня! Поэтому с голоду и без теплого очага я не помру!»
Уезжая последний раз из Москвы, я был провожаем Мишей и однокурсницей нашего второго захода на учебу в Мендилавке. С Мишей встретились специально, а с однокурсницей — случайно. Москва ведь — большая деревня, обязательно случайно кого-то встретишь.
В окно поезда я видел на перроне Мишу, который одной рукой махал мне, а второй уже массировал попу однокурснице.
Миша не только сам не пропадет, но и не даст пропасть одиноким сердцам!
Вторая — май 2007-го, про Серёгу. Того самого, с которым они мыли уши перед прокурором:
Недавно узнал, что Серега Чеканский, с которым я учился в Менделеевском и жил в одной комнате в общаге, умер от сердечного приступа 10 лет назад.
А задело так, словно вчера «он не вернулся из боя».
Верилось, что все, с кем я дружил в молодости, живы, здоровы, и растят внуков, а оно вон как.
А он был самый добрый и веселый из всей компании...
Есть ещё одна московская запись, самая тихая. Февраль 2004-го: он бродит по чужим дневникам в ЖЖ, заглядывает в чужие жизни — и вдруг вспоминает, как заглядывал в чужие окна:
По молодости лет как-то, учась уже по второму разу в Москве и не имея крыши над головой некоторое время, я брел осенним промозглым вечером и заглядывал в освещенные окна, как заглядывает кот или пес, потерявший хозяев и надежду на лучшее. Было пронзительное чувство абсолютного вселенского одиночества и в этом мраке еще трепетал маленький язычок свечечки Веры, что откроется одно из окон и Кто-то Добрый спросит: «Ну, долго ты там еще будешь мерзнуть? Иди к нам!».
Иногда, когда на улице непогода и холод, я выглядываю в окно... Но готов ли я сказать такие же слова?
Чем кончилась Москва, он рассказал не в записи, а в ответе читательнице, которая спросила: «каааак??? тебя отчислили?»
Ну, если быть достаточно точным, то я не стал ждать, пока меня отчислят, а написал заявление «По собственному желанию». Мне это потом весьма помогло восстановиться, проучиться еще раз третий семестр, а после второго курса свалить переводом в родной город в Университет. Так что я учился долго и счастливо.
Из Москвы он писал письма другу детства Саше М. — «рисовал», как он говорит. Саша их сохранил и в 2007-м, за столом, вдруг достал «письма, которые Пух рисовал ему из далекой Москвы в далеком 1977 году». «Ахринеть! „От благодарных Читателей!“» Летал он тогда на каникулы из Москвы в Минск за 14 рублей, «а если жаба душила, то за 7 рублей в плацкартном вагоне 10–12 часов + рупь за постель».
А в январе 2005-го ему приснился сон, который он назвал любимым. Им эта глава и кончается — потому что в нём Пух ещё не Медведь, впереди сессия, и это ничему не мешает:
Будто я хожу по коридорам всех учебных заведений, где когда-то учился и эти самые коридоры вполне естественным образом соединяются друг с другом. И вижу я всех своих друзей былых молодыми и красивыми. Да и сам я — пушистый и бодрый, тогда еще вовсе и не Медведь. И какая-то сессия на носу, что не мешает чувствовать себя счастливым...
¹ МХТИ — Московский химико-технологический институт имени Д. И. Менделеева, в дневнике также «Менделеевский» и «Мендилавка». Факультет твёрдого топлива назван самим автором в записи о Колбасине; на вопрос читательницы, не мёд ли это твёрдое топливо, он ответил: «Мёд — это Сладкое Топливо для Медведей. И для Карлсонов. А твердое топливо — это угли и сапропели».
² Сокол — район на северо-западе Москвы, где стояли общежития МХТИ; в записях «общага на Соколе».
³ «Чернила» — дешёвое креплёное вино; слово в том же значении он употребляет, вспоминая минский двор своей юности.
⁴ Из обсуждения под записью 02.07.2004 «Про людей»: «когда он испытывал очередное свое изобретение — Утюг На Жидком Топливе — то пожарные прикатили на Сокол из Бирюлево!». Годы учёбы в Москве названы в дневнике только косвенно.
Записи, из которых собрана глава: 11.02.2004 «ЖЖ-серфинг»; 27.02.2004 обсуждение под «Вспомнилось» (красная); 18.04.2005 «Лагерные годы» (красная); обсуждение под записью 02.07.2004 «Про людей» (сноска ⁴); 27.02.2004 «Вспомнилось»; 07.01.2005 «Любимый сон»; 28.01.2005 «Жизнь студенческая» и обсуждение; 31.01.2005 обсуждение под «Присказкой» (сноска ¹); 31.01.2005 «Жизнь студенческая — II (присказка)»; 17.02.2005 «Небольшие ловушки» и обсуждение под ней; 17.03.2005 «Второй курс. Заход номер раз.» и обсуждение; 26.04.2005 «Снова про Растущие Организьмы», «Всё ещё Голуби» и обсуждение; 01.11.2006 «Други мои»; 12.05.2007 «Восприятие Времени»; 05.11.2007 «„Завтра“ с неизбежностью становится „вчера“»; 28.11.2013 и 03.01.2014 «Хроностальгия» (вторая — с обсуждением); 08.12.2013 «После Поставки»; обсуждение под записью 06.07.2023 «Немного о Еде» (годы учёбы); 31.05.2026 «В общем понемногу». Купюры отмечены […]; крепкие слова в его тексте прикрыты звёздочкой, но не заменены.